octbol

Category:

#Семья, #любовь и мерзость #школа #литература #праздники #ромашка #ДСЛВ #РФ #воспитание #память

В путинской России сегодня — государственный праздник: «День семьи, любви и верности». Установлен он был десять лет назад, в разгар «перехода к инновационному развитию», — но предыстория у него совсем-совсем не «инновационная». В свете последних событий имеет, пожалуй, смысл напомнить о ней. Сразу замечу, что мои старшие товарищи, в своё время, уже высказывались по данному вопросу, так что если Вам, товарищ Читатель, покажется, что что-то из написанного мной сегодня Вы уже где-то читали раньше — не удивляйтесь; ничего сильно нового я сегодня не скажу.

Эта история началась около 500 лет назад. Во времена Ивана Грозного во Пскове жил да был священник, оставшийся в истории под двойным именем Еромолай-Еразм. Около 1546 года у него произошёл «карьерный взлёт»: его перевели в Москву и сделали настоятелем дворцового собора. И поскольку он не только был обучен грамоте, но и имел некоторые способности к литературному творчеству, — Макарий, тогдашний московский митрополит, поручил ему составление жизнеописаний муромских святых, канонизированных на поместном церковном соборе 1547 года. Ермолай-Еразм к делу подошёл с огоньком, — и так появилась «Повесть о Петре и Февронии Муромских». Точнее, появилась-то «Повесть о житии новых муромских святых чудотворцев благоверного, и преподобного, и достойного похвалы князя Петра, названного во иночестве Давидом, и супруги его, благоверной и преподобной и достойной похвалы княгини Февронии, названной во иночестве Ефросинией», — но... впрочем, не стану забегать вперёд. Лучше пока перескажу сюжет этого замечательного во многих отношениях произведения, — он того заслуживает.

Значится, в русском городе Муроме жил, согласно «Повести», благоверный (это важно) князь Павел. С ним и его семьёй случилась беда:

«...дьявол, испокон веку ненавидящий благо человеческого рода, послал жене князя на блудное дело злого крылатого змея. Он являлся ей в видениях таким, каким был по своей природе, а посторонним людям казалось, что это сам князь с женою своею сидит. Долго продолжалось такое наваждение. Жена же этого не скрывала и рассказала о всем, что с ней произошло, князю, мужу своему. А злой змей силой овладел ею»

Все обстоятельства описанного Ермолаем-Еразмом несчастья есть смысл хорошо запомнить для того, чтобы стал лучше понятен смысл дальнейшего. Жена князя силам зла не поддалась и, в конце концов, смогла выведать у своего мучителя, что его можно убить, и смерть его будет «от Петрова плеча, от Агрикова меча». У князя Павла был родной брат Петр, и он, обретя (это настолько важно, что даже есть смысл процитировать: «Было у Петра в обычае ходить в одиночестве по церквам. А за городом стояла в женском монастыре церковь Воздвижения честного и животворящего креста. Пришел он в нее один помолиться. И вот явился ему отрок, говоря: «Княже! Хочешь, я покажу тебе Агриков меч?» Он же, стремясь исполнить задуманное, ответил: «Да увижу, где он!» Отрок же сказал: «Иди вслед за мной». И показал князю в алтарной стене меж плитами щель, а в ней лежал меч. Тогда благоверный князь Петр взял тот меч, пошел к брату и поведал ему о всем»; к слову, князь Петр, как и его брат, тоже называется благоверным, и это тоже важно) нужный меч, в конце концов сразился с исчадием ада и истребил его... однако, к несчастью, и сам пострадал:

«Змей же, обратившись в свое естественное обличье, затрепетал и умер, и обрызгал он блаженного князя Петра своей кровью. Петр же от зловредной той крови покрылся струпьями, и появились на теле его язвы, и охватила его тяжкая болезнь»

Итак, блаженный князь, православный воин, получил тяжкие раны в схватке с силами зла (вновь обращаю Ваше, товарищ Читатель, внимание на то, что речь идёт не о простом чудовище, а именно об исчадии ада). Вступил он в эту схватку, между прочим, за други своя (непосредственно ему крылатый змей не угрожал, а несчастья брата можно было и использовать). Помирать ему не хотелось, — и, в общем-то, придирчивые читатели уже тут могут начать задавать нехорошие вопросы, потому что в свете вышеизложенного отчаянные попытки уцепиться за жизнь начинают выглядеть несколько странно... но мы с Вами, товарищ Читатель, надеюсь, не станем вести себя слишком придирчиво и продолжим внимательно следить за сюжетом, — поэтому князь стал искать врача. Многие врачи пытались помочь — но ничего не получалось. В конце концов, князя привезли под Рязань, — и там, в одном из сёл, один из княжеских слуг нашёл девушку Февронию. Девушка сразу стала упражняться в остроумии, — и даже тогда, когда княжеский слуга рассказал ей, в чём дело, этих упражнений не оставила:

«На это она ответила: «Если бы кто-нибудь взял твоего князя себе, тот мог бы вылечить его». Юноша же сказал: «Что это ты говоришь — кто может взять моего князя себе! Если кто вылечит его, того князь богато наградит. Но назови мне имя врача того, кто он и где дом его». Она же ответила: «Приведи князя твоего сюда. Если будет он чистосердечным и смиренным в словах своих, то будет здоров!»»

Итак, вдоволь поиздевавшись над «княжеским отроком», Феврония начинает ставить условия. Ещё раз напоминаю: обсуждается вопрос жизни и смерти православного воина, пострадавшего в схватке с исчадием ада. Феврония знает о страданиях князя Петра и... нет, я не могу найти слова, чтобы это пересказать:

«Юноша быстро возвратился к князю своему и подробно рассказал ему о всем, что видел и что слышал. Благоверный же князь Петр повелел: «Везите меня туда, где эта девица». И привезли его в тот дом, где жила девушка. И послал он одного из слуг своих, чтобы тот спросил: «Скажи мне, девица, кто хочет меня вылечить? Пусть вылечит и получит богатую награду». Она же без обиняков ответила: «Я хочу его вылечить, но награды никакой от него не требую. Вот к нему слово мое: если я не стану супругой ему, то не подобает мне и лечить его»» 

Тут, знаете ли, «шаблоны рвутся» с таким треском, что слышно сквозь века. Любовь к ближнему? Самопожертвование? Смирение, в конце-то концов (Феврония, вообще-то, простая крестьянка, а обращается к князю... конечно, князь не её, да и вообще сословным различиям место на свалке истории, как и классовым, но речь-то идёт о «домостроевских» временах и о произведении автора, которому, вроде бы, положено «домостроевские» установки разделять)? «Героиня» обо всём этом не слышала; она хочет князя, - и плевать ей на то, чего хочет сам князь, получивший тяжкие раны в схватке с исчадием ада; «если я не стану супругой ему, то не подобает мне и лечить его», — таково её слово.

Князь Петр, естественно, не захотел идти навстречу требованиям шантажистки... но ему хотелось жить: «Князь же Петр с пренебрежением отнесся к словам ее и подумал: «Ну как это можно — князю дочь древолаза взять себе в жены!» И послал к ней, молвив: «Скажите ей — пусть лечит, как умеет. Если вылечит, возьму ее себе в жены»», — а шантажистка, естественно, подстраховалась:

«Пришли к ней и передали эти слова. Она же, взяв небольшую плошку, зачерпнула ею квасу, дунула на нее и сказала: «Пусть истопят князю вашему баню, пусть он помажет этим все тело свое, где есть струпья и язвы. А один струп пусть оставит непомазанным. И будет здоров!» (...) Потом князь Петр пошел в баню мыться и, как наказывала девушка, мазью помазал язвы и струпы свои. А один струп оставил непомазанным, как девушка велела. И когда вышел из бани, то уже не чувствовал никакой болезни. Наутро же глядит — все тело его здорово и чисто, только один струп остался, который он не помазал, как наказывала девушка, и дивился он столь быстрому исцелению. Но не захотел он взять ее в жены из-за происхождения ее, а послал ей дары. Она же не приняла. Князь Петр поехал в вотчину свою, город Муром, выздоровевшим. Лишь оставался на нем один струп, который был не помазан по повелению девушки. И от того струпа пошли новые струпья по всему телу с того дня, как поехал он в вотчину свою. И снова покрылся он весь струпьями и язвами, как и в первый раз» 

Тут уже от нехороших вопросов никуда не деться. То, что Феврония, не ограничившись шантажом, занялась откровенным вредительством, - это, допустим, ещё ладно (князь Петр, хоть и под давлением, дал слово, а слово нарушать нехорошо)... но откуда у неё познания о свойствах зловредной крови исчадий ада? То искусство, с которым она использует эти свойства против благоверного князя, принуждая его ко вступлению в брак (это нормально?), рождает подозрение: а не ведьма ли она?..

Так или иначе, с помощью шантажа и вредительства Феврония добивается своего: «И опять возвратился князь на испытанное лечение к девушке. И когда пришел к дому ее, то со стыдом послал к ней, прося исцеления. Она же, нимало не гневаясь, сказала: «Если станет мне супругом, то исцелится». Он же твердое слово дал ей, что возьмет ее в жены. И она снова, как и прежде, то же самое лечение определила ему, о каком я уже писал раньше. Он же, быстро исцелившись, взял ее себе в жены. Таким-то вот образом стала Феврония княгиней». Через некоторое время князь Павел умирает, — и Петр становится «самодержцем» в Муроме. Править он правда стал... как-то странно, всё время идя на поводу у своих злых бояр:

«Бояре, по наущению жен своих, не любили княгиню Февронию (...) Однажды кто-то из прислуживающих ей пришел к благоверному князю Петру и наговорил на нее: «Каждый раз, — говорил он, — окончив трапезу, не по чину из-за стола выходит: перед тем, как встать, собирает в руку крошки, будто голодная!» И вот благоверный князь Петр, желая ее испытать, повелел, чтобы она пообедала с ним за одним столом. И когда кончился обед, она, по обычаю своему, собрала крошки в руку свою. Тогда князь Петр взял Февронию за руку и, разжав ее, увидел ладан благоухающий и фимиам. И с того дня он ее больше никогда не испытывал. Минуло немалое время, и вот однажды пришли к князю бояре его во гневе и говорят: «Княже, готовы мы все верно служить тебе и тебя самодержцем иметь, но не хотим, чтобы княгиня Феврония повелевала женами нашими. Если хочешь оставаться самодержцем, путь будет у тебя другая княгиня. Феврония же, взяв богатства, сколько пожелает, пусть уходит, куда захочет!» Блаженный же Петр, в обычае которого было ни на что не гневаться, с кротостью ответил: «Скажите об этом Февронии, послушаем, что она скажет»»

Ничем хорошим это попустительство, разумеется, не закончилось; бояре, в конце концов, жёстко поставили князя перед выбором: «Или Феврония — или княжение», — и он «достояние свое к навозу приравнял», согласившись покинуть город. Очень скоро брошенный князем народ взвыл:

«И вот, когда люди собрались грузить с берега на суда пожитки, то пришли вельможи из города Мурома, говоря: «Господин наш князь! От всех вельмож и от жителей всего города пришли мы к тебе, не оставь нас, сирот твоих, вернись на свое княжение. Ведь много вельмож погибло в городе от меча. Каждый из них хотел властвовать, и в распре друг друга перебили. И все уцелевшие вместе со всем народом молят тебя: господин наш князь, хотя и прогневали и обидели мы тебя тем, что не захотели, чтобы княгиня Феврония повелевала женами нашими, но теперь, со всеми домочадцами своими, мы рабы ваши и хотим, чтобы были вы, и любим вас, и молим, чтобы не оставили вы нас, рабов своих!»», — 

и князь вернулся. Что ему, самодержцу, мешало сразу обуздать неистовых бояр, — остаётся неведомым; можно лишь заметить, что до знакомства с Февронией князь, кажется, обладал более решительным нравом

Вот такую вот историю сочинил и записал Ермолай-Еразм. На житие святых она, мягко говоря, была совсем не похожа, — и поскольку со свободой слова на Руси при Иване Грозном было не очень, у писателя начались неприятности: «Время работы над этими произведениями было для Ермолая-Еразма наиболее благоприятным и для его творчества, и в его церковной карьере, но оно оказалось очень непродолжительным. Уже в «Молении к царю», которое исследователи датируют концом 40-х — началом 50-х годов, Ермолай-Еразм жалуется на притеснения и враждебное отношение к себе со стороны царских вельмож. Видимо, скоро и со стороны Макария произошло охлаждение к его писательскому таланту. Макария явно не удовлетворили произведения на муромскую тему. Он не захотел включать Повесть о Петре и Февронии в составлявшийся в это время новый сборник Великих Миней Четиих, а текст Повести о епископе Василии был значительно переработан, прежде чем его использовали в составе Жития князя Константина, которое было написано другим автором, видимо, в 1554 году». Тем не менее, «Повесть», отвергнутая церковью в качестве жития, сохранилась... а потом, по прошествии веков, многое изменилось.

В «лихие девяностые» торгашество стало на  Руси в особой чести, — и «Повесть об удачном замужестве шантажистки Февронии»... внесли в школьную программу, где она остаётся и по сей день. Мы, помнится, проходили её классе примерно в пятом, — а сейчас её изучают в седьмом; не лишне будет привести методические указания, относящиеся к изучению: «Главное в работе учителя — чтобы школьники прочувствовали силу и красоту героев, прониклись к ним уважением и любовью, сочувствием и состраданием». Ну, а в «сытые нулевые», вот, и праздничек ввели, — полтора десятка лет обработки подрастающих поколений подготовили для этого вполне благоприятную почву.

На знаю, удалось ли мне, товарищ Читатель, помочь Вам прочувствовать силу и красоту героев произведения, потихонечку ставшего составной частью ельцинско-путинской государственной идеологии. Точно знаю (и не спрашивайте меня, откуда), что к реальным Петру и Февронии (если эти люди существовали в действительности... а они, вполне возможно, существовали) эти персонажи не имеют никакого отношения, а «Повесть о Петре и Февронии», вообще-то говоря, оскорбляет их память. Но сказать, напоследок, хотелось бы не об этом, а вот о чём. Как мне уже приходилось мимоходом отмечать, в советской школе, — помимо всех прочих её недостатков, - к воспитанию девочек подходили несколько иначе, чем к воспитанию мальчиков. Тогда я не стал развивать тему, — а сейчас, пожалуй, самое время. В небольшом различии коренилась, если подумать, большая подлость: девочек советская школа весьма основательно готовила к «роли жены и матери», — в то время как мальчиков к «роли отца и мужа», по большому счёту, с некоторого времени (условно говоря, со времён «Оттепели», хотя не всё тут так просто, к сожалению) не готовили вообще («Предполагается, что мальчики 5 - 8-х классов получают нек-рые дополнительные знания и навыки, относящиеся к домоводству в процессе работы по пионерским ступеням, а также в процессе общественно полезного труда, гл. обр. по самообслуживанию», то есть непосредственно школа не делала почти ничего). Помимо уроков домоводства (к преподаванию которого и в советские, и в «постсоветские» времена учителя почему-то подходили гораздо более основательно, чем к пресловутым «урокам труда»), способствовала этому и школьная программа по литературе («образ матери» там много где встречался, ну а образ отца?). В «постсоветское» время, по большому счёту, ничего не изменилось, — но, вот добавились и некоторые идеологические новинки. Стоит ли удивляться тому, что русские девушки «теряют стыд»?..


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded